Неточные совпадения
Неправильный, небрежный лепет,
Неточный выговор речей
По-прежнему сердечный трепет
Произведут в груди моей;
Раскаяться во мне нет силы,
Мне галлицизмы будут милы,
Как
прошлой юности грехи,
Как Богдановича стихи.
Но полно. Мне пора заняться
Письмом красавицы моей;
Я слово дал, и что ж? ей-ей,
Теперь готов уж отказаться.
Я
знаю: нежного Парни
Перо
не в моде в наши дни.
— А вам разве
не жалко?
Не жалко? — вскинулась опять Соня, — ведь вы, я
знаю, вы последнее сами отдали, еще ничего
не видя. А если бы вы все-то видели, о господи! А сколько, сколько раз я ее в слезы вводила! Да на
прошлой еще неделе! Ох, я! Всего за неделю до его смерти. Я жестоко поступила! И сколько, сколько раз я это делала. Ах, как теперь, целый день вспоминать было больно!
Ну, бог тебя суди;
Уж, точно, стал
не тот в короткое ты время;
Не в
прошлом ли году, в конце,
В полку тебя я
знал? лишь утро: ногу в стремя
И носишься на борзом жеребце;
Осенний ветер дуй, хоть спереди, хоть с тыла.
— А
знаешь, что делается в Обломовке? Ты
не узнаешь ее! — сказал Штольц. — Я
не писал к тебе, потому что ты
не отвечаешь на письма. Мост построен, дом
прошлым летом возведен под крышу. Только уж об убранстве внутри ты хлопочи сам, по своему вкусу — за это
не берусь. Хозяйничает новый управляющий, мой человек. Ты видел в ведомости расходы…
— Все такие мелкие интересы, вот что ужасно! Прежде я по зимам жила в Москве… но теперь там обитает мой благоверный, мсьё Кукшин. Да и Москва теперь… уж я
не знаю — тоже уж
не то. Я думаю съездить за границу; я в
прошлом году уже совсем было собралась.
— Только вот беда моя: случается, целая неделя пройдет, а я
не засну ни разу. В
прошлом году барыня одна проезжала, увидела меня, да и дала мне сткляночку с лекарством против бессонницы; по десяти капель приказала принимать. Очень мне помогало, и я спала; только теперь давно та сткляночка выпита…
Не знаете ли, что это было за лекарство и как его получить?
— Мы мало
знаем друг друга и, насколько помню, в
прошлом не испытывали взаимной симпатии.
— Да, это была слабость природы… но я
не мог тебе верить. Я
не знаю, спал ли я или ходил
прошлый раз. Я, может быть, тогда тебя только во сне видел, а вовсе
не наяву…
Не знаю только, спал ли я в
прошлый раз или видел тебя наяву?
— Да в английском парламенте уж один член вставал на
прошлой неделе, по поводу нигилистов, и спрашивал министерство:
не пора ли ввязаться в варварскую нацию, чтобы нас образовать. Ипполит это про него, я
знаю, что про него. Он на
прошлой неделе об этом говорил.
А Ильинский батюшка вдруг отписал сюда в
прошлый четверг, что приехал Горсткин, тоже купчишка,
знаю я его, только драгоценность-то в том, что
не здешний, а из Погребова, значит,
не боится он Масловых, потому
не здешний.
Денежные же милостыни, которые раздавал здесь Нехлюдов, были вызваны тем, что он здесь в первый раз
узнал ту степень бедности и суровости жизни, до которой дошли крестьяне, и, пораженный этой бедностью, хотя и
знал, что это неразумно,
не мог
не давать тех денег, которых у него теперь собралось в особенности много, так как он получил их и за проданный еще в
прошлом году лес в Кузминском и еще задатки за продажу инвентаря.
— Мало.
Не знаю, что у нее кроется под этим спокойствием,
не знаю ее
прошлого и
не угадываю ее будущего. Женщина она или кукла, живет или подделывается под жизнь? И это мучит меня… Вон, смотри, — продолжал Райский, — видишь эту женщину?
— Некогда; вот в
прошлом месяце попались мне два немецких тома — Фукидид и Тацит. Немцы и того и другого чуть наизнанку
не выворотили.
Знаешь, и у меня терпения
не хватило уследить за мелочью. Я зарылся, — а ей, говорит она, «тошно смотреть на меня»! Вот хоть бы ты зашел. Спасибо, еще француз Шарль
не забывает… Болтун веселый — ей и
не скучно!
Прошлое, вероятно, этой красоты
не знало.
— Да вот как: жила я у хозяина двенадцать лет, принесла ему двенадцать жеребят, и все то время пахала да возила, а
прошлым годом ослепла и все работала на рушалке; а вот намедни стало мне
не в силу кружиться, я и упала на колесо. Меня били, били, стащили за хвост под кручь и бросили. Очнулась я, насилу выбралась, и куда иду — сама
не знаю. — Волк говорит...
— Женится — переменится, — молвил Патап Максимыч. — А он уж и теперь совсем переменился. Нельзя
узнать супротив
прошлого года, как мы в Комарове с ним пировали. Тогда у него в самом деле только проказы да озорство на уме были, а теперь парень совсем выровнялся… А чтоб он женины деньги нá ветер пустил, этому я в жизнь
не поверю. Сколько за ним ни примечал, видится, что из него выйдет добрый, хороший хозяин, и
не то чтоб сорить денежками, а станет беречь да копить их.
Умильно они поглядывали на Герасима и закидывали ему ласковые словечки, напоминая на былое
прошлое время, а сами держа на уме: «Коли
не женат, так вот бы женишок моей девчурке»; но приезжий вовсе
не глядел женихом, и никто
не знал, холост он или женатый…
— Какая же ссора? — молвила Дуня, обращаясь к подруге. — И в
прошлом году и до сих пор я Петра Степаныча вовсе почти и
не знала; ни я перед ним, ни он передо мной ни в чем
не виноваты. В Комаров-от уехали вы тогда, так мне-то какое дело было до того? Петр Степаныч вольный казак — куда воля тянет, туда ему и дорога.
— Вспоминала я про него, — почти вовсе неслышным голосом ответила Дуня крепко обнимавшей ее Аграфене Петровне. — В
прошлом году во все время, что, помнишь, с нами в одной гостинице жил, он ни слова
не вымолвил, и я тоже… Ты
знаешь. И вдруг уехал к Фленушке. Чего
не вытерпела, чего
не перенесла я в ту пору… Но и тебе даже ни слова о том
не промолвила, а с кем же с другим было мне говорить… Растерзалась тогда вся душа моя. — И, рыдая, опустилась в объятья подруги.
— Ах, нет… да откуда же, впрочем, вам
знать? — он
прошлой весной скончался. Год тому назад мы здесь в Hфtel d’Angleterre служили, а с осени он заболел. Так на зиму в Ниццу и
не попали. Кой-как месяца с четыре здесь пробились, а в марте я его в Гейдельберг, в тамошнюю клинику свезла. Там он и помер.
Коля Гладышев, очень любивший танцевать,
не утерпел и пригласил Тамару: он еще с
прошлой зимы
знал, что она танцует легче и умелее остальных. Когда он вертелся в вальсе, то сквозь залу, изворотливо пробираясь между парами, незаметно проскользнул поездной толстый оберкондуктор. Коля
не успел его заметить.
— Представьте себе, что в
прошлом году сделал Шепшерович! Он отвез в Аргентину тридцать женщин из Ковно, Вильно, Житомира. Каждую из них он продал по тысяче рублей, итого, мадам, считайте, — тридцать тысяч! Вы думаете на этом Шепшерович успокоился? На эти деньги, чтобы оплатить себе расходы по пароходу, он купил несколько негритянок и рассовал их в Москву, Петербург, Киев, Одессу и в Харьков. Но вы
знаете, мадам, это
не человек, а орел. Вот кто умеет делать дела!
— И ничего, ничего! И пусть
знают, — горячо возразил Лихонин. — Зачем стесняться своего
прошлого, замалчивать его? Через год ты взглянешь смело и прямо в глаза каждому человеку и скажешь: «Кто
не падал, тот
не поднимался». Идем, идем, Любочка!
У него на совести несколько темных дел. Весь город
знает, что два года тому назад он женился на богатой семидесятилетней старухе, а в
прошлом году задушил ее; однако ему как-то удалось замять это дело. Да и остальные четверо тоже видели кое-что в своей пестрой жизни. Но, подобно тому как старинные бретеры
не чувствовали никаких угрызений совести при воспоминании о своих жертвах, так и эти люди глядят на темное и кровавое в своем
прошлом, как на неизбежные маленькие неприятности профессий.
Впервые
узнал я, что Александр Васильевич уже до 30-х годов
прошлого века кончил курс по математическому факультету (тогда учились
не четыре, а три года), поехал в Берлин и сделался там правоверным гегельянцем.
Когда Бенни впервые попал в редакцию, я почти ровно ничего
не знал об его
прошлом. И Лесков и Воскобойников (уже знакомый с Бенни) рассказывали мне только то, что
не касалось подпольной его истории.
— Максим Николаич, барин из-под Славяносербска, в
прошлом годе тоже повез своего парнишку в учение.
Не знаю, как он там в рассуждении наук, а парнишка ничего, хороший… Дай бог здоровья, славные господа. Да, тоже вот повез в ученье… В Славяносербском нету такого заведения, чтоб, стало быть, до науки доводить. Нету… А город ничего, хороший… Школа обыкновенная, для простого звания есть, а чтоб насчет большого ученья, таких нету…. Нету, это верно. Тебя как звать?
— Здравствуй, бабуся! — сказал я громким, бодрым голосом. —
Не узнаешь, должно быть, меня? Помнишь, я в
прошлом месяце заходил про дорогу спрашивать? Ты мне еще гадала?
Не знаю, имел ли автор в виду каламбур, которым звучало последнее восклицание, но только оно накинуло на всю пьесу дымку какой-то особой печали, сквозь которую я вижу ее и теперь…
Прошлое родины моей матери, когда-то блестящее, шумное, обаятельное, уходит навсегда, гремя и сверкая последними отблесками славы.
Вскоре от Кордецкого я тоже услышал туманные намеки. Конахевича угнетало мрачное будущее. Кордецкого томило ужасное
прошлое… Если бы я
узнал все, то отшатнулся бы от него с отвращением и ужасом. Впрочем, и теперь еще
не поздно. Мне следует его оставить на произвол судьбы, хотя я единственный человек, которого он любит…
— Я
не знаю, выгнан ли, но он оставил полк в самом деле по неприятностям. Вам известно, что он
прошлого года осенью, именно будучи в отставке, месяца два или три прожил в Луге?
Замечу, что мою мать я, вплоть до
прошлого года, почти
не знал вовсе; с детства меня отдали в люди, для комфорта Версилова, об чем, впрочем, после; а потому я никак
не могу представить себе, какое у нее могло быть в то время лицо.
Выслушав ее, он сказал: «
Не знаю, соколик мой (так он звал меня всегда), все ли правда тут написано; а вот здесь в деревне,
прошлой зимою, доподлинно случилось, что мужик Арефий Никитин поехал за дровами в лес, в общий колок, всего версты четыре, да и запоздал; поднялся буран, лошаденка была плохая, да и сам он был плох; показалось ему, что он
не по той дороге едет, он и пошел отыскивать дорогу, снег был глубокий, он выбился из сил, завяз в долочке — так его снегом там и занесло.
— Да как же
не верить-то-с? Шестой десяток с нею живу, как
не верить? Жена
не верит, а сам я, люди, прислуга, крестьяне, когда я бываю в деревне: все из моей аптечки пользуются. Вот вы
не знаете ли, где хорошей оспы на лето достать?
Не понимаю, что это значит! В
прошлом году пятьдесят стеклышек взял, как ехал. Вы сами посудите, пятьдесят стеклышек — ведь это
не безделица, а царапал, царапал все лето, ни у одного ребенка
не принялась.
Она
знала, что в
прошлом ей завещано мало достойного сохранения, и
не ожидала, что почти одной ей поставят в вину всю тщательно собранную ложь нашего времени.
Я мечтал о славе, бог
знает с чего, и пренебрег своим делом; я испортил свое скромное назначение и теперь
не поправлю
прошлого: поздно!
Гиршфельд ни словом
не обмолвился о
прошлом Александры Яковлевны, да и сам он
знал это
прошлое, как нам известно, лишь в общих чертах, по рассказу баронессы Фальк.
Ее
прошлого не знал и Шестов.
— Да и вообще ваше поведение… — продолжал жестоким тоном Шульгович. — Вот вы в
прошлом году,
не успев прослужить и года, просились, например, в отпуск. Говорили что-то такое о болезни вашей матушки, показывали там письмо какое-то от нее. Что ж, я
не смею, понимаете ли —
не смею
не верить своему офицеру. Раз вы говорите — матушка, пусть будет матушка. Что ж, всяко бывает. Но
знаете — все это как-то одно к одному, и, понимаете…
Языческое мифологическое сознание
знает золотой век, рай в
прошлом, но
не знает мессианского ожидания рая в будущем.
Историческое время есть время разорванное, оно
не знает полноты ни в каком настоящем (
прошлое и будущее есть всегда вместе с тем какое-то настоящее).
И вместе с тем нужно сказать, что революция
не знает настоящего и
не имеет настоящего, она целиком обращена к
прошлому и будущему.
— А
знаете ли, братец, ведь и у нас здесь
прошлым летом чуть-чуть сатирик
не проявился?
— А я, мой друг, так-таки и
не читала ничего твоего. Показывал мне
прошлою зимой Филофей Павлыч в ведомостях объявление, что книга твоя продается, — ну, и сбиралась всё выписать, даже деньги отложила. А потом, за тем да за сем — и пошло дело в длинный ящик! Уж извини, Христа ради, сама
знаю, что
не по-родственному это, да уж…
— Филипцево показываю! или своего места
не узнал! Вон и осина, на которой
прошлого осенью Онисим Дылда повесился!
Столкновений с Настасьей графиня
не опасалась; она слишком хорошо поняла ее и
знала, что эта женщина, в силу своего врожденного ума и такта, будет, как и в
прошлое лето, искусно избегать ее.
Участь ее была решена им тогда же, тем более, что она, к тому же,
знала его
прошлое,
знала его
не Зыбиным, а Талицким — это была ее вторая вина и вторая причина быть стертой с лица земли.
— Что с тобой, Талечка, прости, я
не знала, что графу неизвестен наш глупый
прошлый роман… Я думала, что ты, как жена… рассказала ему и вместе… посмеялась… — деланно взволнованным тоном заговорила она.